Вейсенгоф о станьково и чапских

Станьков на Минщине

Не доводилось мне ещё видеть усадьбы, которая так сильно была бы пропитанна характером своего создателя, хозяина и ТИРАНА, как имение Эмерика Чапского в Станькове на Минщине. Чтобы дать представление об этом насыщенном, своеобразном месте, необходимо начать с портрета владельца. Этот известный человек по многим причинам не пошёл по стопам своих предков, польских сенаторов, и не встал ни на один из путей, протоптанных его окружением. Амбициозный и энергичный, стремящийся к успеху и власти, не видя, как его устремления могут быть реализованы на родине, он выбрал Россию в качестве поля для расцвета своей карьеры. После окончания Московского университета со степенью магистра минералогии он поступил на государственную службу, где достиг высоких постов: заместитель губернатора Санкт-Петербурга, губернатор Новгорода, руководитель департамента лесного хозяйства в Министерстве госимущества. Он женился на балтийской немке, баронессе Мейендорф, из семьи, имевшей связи и влияние при императорском дворе. Одним словом, имел успех как в карьере, так в выборе жены. Он привел домой хорошую, умную и изысканную леди. Будучи госслужащим позаботился для себя и семьи, подтвердил в России свой прусский графский титул с приставкой «Гуттен». Вскоре после подтверждения титула, разойдясь во взглядах с Муровьевым (практически, этим Вильнюсском палачом) он оставил карьеру госслужащего навсегда. С этого момента начинается новый Эмерик Чапский, уже не чужой для Польши, а достойный сын своего народа. Я встретил его после этой метаморфозы, которая произошла до того, как я поступил в Дерптский Университет. Одновременно познакомился с обоими сыновьями Эмерика: Каролем и Ежи Чапскими, мы с ними быстро подружились и вместе снимали жильё. Эти обстоятельства привели к моим визитам в Станьково, потом когда старшие Чапские надолго приехали погостить в Дерпт, у меня возникла близкая, практически родственная связь со всей их семьёй, хотя мы совсем не были родными. Сильным связующим звеном между мной и Эмериком Чапским была тяга к коллекционированию польской старины, особенно монет, которыми я увлекаюсь с детства, и которыми он занимался с настоящей страстью и мастерством. Я никогда не видел настолько увлеченного коллекционера, он собирал:  польские книги XVI века, польские гравюры, серебро, ткани, оружие, фарфор, и конечно монеты и медали. Когда я с ним встретился, коллекционирование уже было самым важным делом его жизни и оставалось таковым до конца, вплоть до увенчания дела основанием великолепного Музея Чапского в Кракове. Вскоре после нашего знакомства с этим необычным человеком мне довелось узнать подробности его биографии, и я часто задавался вопросом, какая Божья благодать снизошла на этого петербургского ЩАВЕЛЯ, ставшего буквально польским Павлом – покровителем культуры и строителем памятников польской старины? Можно предположить, что некто коварный оттолкнул его от Отчизны на российскую дорогу и когда он сошёл с этого пути, то был горячо вознагражден за славные дела во имя Польши. Имея чисто польское происхождение (происхождение от Гуттенов скорее древняя легенда), сын ОБУХОВИЧНЫ, внук КНЯЗЯ/КНЯГИНИ Радзивилл, Эмерик Чапский будучи наследником королей, он, вероятно, ощущал непосредственную принадлежность к реликвиями Родины. Польская совесть на полжизни отвернула его от общественных устремлений к обывательским обязанностям. Когда я его узнал, он уже был совсем другим человеком.

Дом в Станькове, центральный в обширных владениях, был построен самим Эмериком Чапским в соответствии с его потребностями и предпочтениями – просторный двухэтажный четырехугольник без позы на замчишко, без заботы о роскошных залах для многочисленных гостей – скорее колоссальная шкатулка для хранения самых ценных коллекций. Кабинет хозяина был посвящён нумизматике с железными шкафами, заполненными монетами, медалями и орденами. Над камином была красивая композиция, сложенная из польского оружия. Библиотека, хотя и имела для себя специальное здание рядом с домом, медленно перемещалась в интерьер дворца; на моей памяти она заняла бильярдную, а бильярдный стол вынесли в меньшую по размерам гостиную. Столовая была выставкой керамики, преимущественно польской. Подоконники всех окон первого этажа были сделаны из отборных видов КИЛЕЦКОГО мрамора. В салонах картины не были случайными, чаще всего, они принадлежали к коллекции живописи или серии портретов и семейных реликвий. Слуцкие пояса были размещены в застекленных витринах, так что были видны их фабричные марки. Коллекция гравюр в качестве украшения стен и панелей располагалась во всех коридорах вплоть до комнат для гостей.

К счастью, почти все художественные и археологические ценности этого музея были перенесены в Краков еще до конца прошлого века (19 века – прим. STANKOVO.BY), т.к. в Станьково хозяева сегодня Советская власть (статья написана в 1931 году –прим. STANKOVO.BY).

С Эмериком Чапским у меня была совершенно уникальная дружба, хотя я явно принадлежал к поколению его сыновей и имел схожие с ними интересы, однако с сыновьями он часто ссорился. И мои отношения с обоими поколениями не редко служили для их примирения. Труднее было примирить отца и Кароля, т.к. оба были и независимыми и властными по своей натуре, а споры возникали из-за серьезных жизненных проблем. Но иногда мне это удавалось. А вот причиной конфликтов между отцом и Ежи чаще были излишества его жизни в Дорпте, из-за чего Эмерик впадал в сильную, по истине непарламентскую ярость, в целом оправданную, поскольку Ежи действительно имел привычки буржуа, граничащие с убеждённость в правильности такого образа жизни. В тоже время это был благородный и справедливый человек, спокойный и ненавидящий  ссоры, обычно, в случае конфликта или предвидя стычку с отцом, он обращался ко мне: – Дайте старику какую-нибудь монету, чтобы успокоился! Ведь он знал, что только увлечение нумизматикой может предотвратить бурю в сердце отца. У меня уже была коллекция монет в Дорпте, а, зная коллекцию Чапского и его каталоги, я очень хорошо знал, какой ему выгоден обмен или какой именно монеты, которая есть у меня, не достаёт в Станьковской скарбнице. Обычно я предлагал Эмерику интересующую его монету и этосрабатывало. Многолетние мои отношения с Эмериком Чапским не ограничивались увлечением нумизматикой, хотя она и была основой нашего общения. Мы совершали совместные поездки в Ригу и РЕВ (do Rewia), а после окончания университета мы встречались то в Варшаве, то в Станьково, то у меня в Самокленсках. Вместе мы также ездили в Пётркув do Piotrkowa , где с помощью Чапского купили отличную коллекцию монет известного нумизмата Казимира Стрончиньского.

Эти встречи и поездки, несмотря на то, что они всегда были связаны с коллекционированием, оставляли нам много времени для других разговоров; Эмерик, хотя и принадлежал к старшему поколению, доверял мне и порой смущал своими рассказами. Так я узнал о его разных студенческих переживаниях и прошлых любовных приключениях, которые он любил вспоминать.

Ему также нравилось говорить о способах и уловках, которые он использовал в своей антикварной охоте. Мне запомнилась парочка из этих жизненных анекдотов.

Часть библиотеки Залусских, вывезенная из Варшавы, находилась в Санкт-Петербурге на чердаке какого-то здания. Чапский заметил то, что с этого чердака часто выносили книги на улицу. Он решил их приобрести сразу оптом и договорился с «хранителем» библиотеки о том, что он будет забирать книги с чердака по своему выбору, по 10 рублей за пуд. Представьте сколько мог стоить такой пуд, отобранный знатоком польских книг и антиквариата!

В другой раз Эмерик поехал в Кременц do Krzemień­ca за коллекцией монет, оставленной там Тадеушем Чацким; коллекцию вскоре должны были перевезти в Петербург вместе с другим имуществом ликвидированного лицея. Хранителем всего этого имущества на тот момент был один почтенный ксёндз. Чапский объяснил тому священнику, что необходимо спасти из коллекции хотя бы несколько предметов, а именно два очень редких дуката короны Зигмунта I-го, которые отсутствовали в Станьковской коллекции.

Но дукаты были внесены в каталог. Неустрашимый коллекционер нашёл способ решить и это; он тут же на месте раздобыл два старых дуката, сам аккуратно стер с них наждаком все надписи и изображения, пока там не остались только следы какого-то портрета и неразборчивых букв. Подготовленные таким образом монеты заняли место «плохо сохранившихся» дукатов Зигмунда I-го, а оригиналы оказались в Станьковской коллекции. Хранитель согласился на это благочестивое хищение, ради спасения ценного польского артефакта от рук некатоликов, и не взял за это никакого вознаграждения. И действительно, оба эти дуката, а также книги из библиотеки Залусского, купленные за 10 рублей за пуд, теперь украшают публичный Музей Чапского в Кракове. И хотя такой способ приобретения трудно кому-либо порекомендовать или взять на вооружение самому, но нельзя не согласиться, что, в конце концов, результат весьма хорош.

Только в обоих приведенных случаях нельзя обвинять Эмерика Чапского в желании, а тем более в регулярном получении ценностей даром.

Что касалось пополнения коллекций, то он был чрезмерно расточительным, когда не получалось что-то купить за умеренную цену, он переплачивал. Так например, он приобрёл дукат Владислава Локетки, редкую очень значимую монету за 3000 рублей! Никогда не слышал, чтобы польская монета достигала такой цены, а нумизматический рынок я знаю точно за последние пятьдесят лет. Чапский умел выпрашивать, надавливать, вырывать у людей предметы, необходимые для его коллекции, но всегда с разрешения владельца и с надлежащей оплатой.

В той тысяче сделок и обменов, которые я совершил с этим фанатиком своего музея, я никогда не чувствовал себя обманутым. В последние два десятилетия 19 века и своей жизни пан Эмерик был занят только сбором, каталогизацией и строительством своего музея. В Станькове, где я бывал не единожды, не попадал я ни разу на светские встречи. Люди, не знавшие всех тонких нюансов истории, не попадали сюда или не задерживались.

Пока пан Эмерик был жив, он решал только вопрос о стиле дома и расположении в нем своих коллекций. Поскольку он был человеком с живым интеллектом, большой эрудицией и огромным состоянием, его можно было бы обвинить в одностороннем использовании этих ресурсов. Но кто и когда своей повседневной деятельностью достиг таких знаковых результатов и заслужил славное имя в народе.

Как я уже говорил, пан Эмерик не был в полной гармонии со своими сыновьями. Старший Кароль, которого в Дерпте мы называли «Моралистом», из-за его привычки поучать и отчитывать своих приятелей, затем вырос в активного деятеля в Минске, где стал мэром города. Энергичный, волевой как его отец, однако выбрал другую сферу деятельности, экономическое творчество. Но смерть забрала его преждевременно. А вот младший Ежи на всю жизнь остался дерпским буржуа. Его ценили за его праведность, любили за его внешнее обаяние все те, кто знал его близко, но он не сделал ничего явно значимого.

Есть много потомков обоих братьев: Кароля с Марией Пусловской и Ежи с графиней Тун-Гогенштейн. Вся эта молодая компания полна очарования и добродетели, но в тоже время и идеалистических заблуждений, которые мешают найти своё место в реальности, оригинальные порой вплоть до причудливости, но с настоящими ценностями в душе, они могли бы стать предметом интересного исследования и серьезных выводов о породнении рас и наследственности. Однако рано говорить об этих трудностях, пока эти юнцы не встали на ноги. Только заметьте, как сгинувшие в российской бездне после войны владения Чапских, которые целиком находятся по другую сторону границы, сильно повлияло на то, что потомки разъехались по миру и каждый уединился.

Хотя я был свидетелем многих острых столкновений между отцом и сыновьями Чапскими, я не припомню никаких неприятных столкновений между паном Эмериком и его женой. Пани Лиза (Эльжбета), дочка российского дипломата барона Мейендорф и графини Стакелберг, естественно, не была полькой.

Когда в 1854 году она вышла замуж за Эмерика Чапского, он был русским чиновником и жил в России; пани Лизе не нужно было превращаться в польку, и она вообще не обязана была это делать. Однако, поскольку она всегда считала необходимым подстроиться под нужды и устремления мужа, когда муж радикально изменил правила и образ жизни, она последовала за ним, не ропща, хотя это и было позже, когда дети уже повзрослели. Хотя она всегда тосковала вспоминая о своей молодости, о своем Судденбахе в Эстонии и о петербургских салонах, где у нее были все родственники, она была с мужем в Минщине, а затем в Кракове. Она активно помогала ему в польских археологических работах, например, делала превосходные рисунки монет, некоторые из которых были помещены в печатные каталоги; после смерти мужа она внимательно следила за изданием последних томов каталогов монет и гравюр в Кракове. Не имея возможности ни по своему происхождению, ни по просьбе мужа распространять польские обычаи и культуру, пани Лиза не действовала активно в этом направлении, но и не выступала против. Например, не смогла научить сыновей хорошо разговаривать по-польски, т.к. сама едва владела этим языком. Она лишь скрупулёзно исполняла обязанности жены и матери, можно сказать, международной. Можно много поведать о её роли в семье. Но помимо своего чужого стиля или образа жизни, она была женщиной, по истине, выдающейся, выделяясь своими настоящими добродетелями и красотой ума, а не только внешностью. Происходя из семьи дипломатов, она всегда выражалась осторожно, имела церемониальные манеры, под которыми, однако, скрывались большие такт и доброта. Дети и внуки ей очень доверяли, а её темпераментный супруг с ней считался и под её влиянием менял свои деспотические взгляды. Я никогда не слышал о спорах между супругами; пани Лиза в целом признавала власть своего мужа.

Пани Чапская оказывала мне дружбу за то, что я часто мог добавить немного масла в трения между её мужем и сыновьями, чем очень помогал в важных семейных делах. Ещё в Дерпте она хотела дополнить моё образование знанием английского языка, что не удалось по единственной причине, из-за моей ленности. Позже она также постоянно выражала своё уважение ко мне. Она предложила мне экс-либрис для книг из моей библиотеки и т. п. Мне всегда нравилось разговаривать с этой изысканной и хорошей пани, и я, скорее всего, смогу оценить ее внутреннее и внешнее обаяние в более позднем возрасте.

Позднее мы встретились с графиней Чапской во время Великой войны, в 1915-16 г.г. в Минске, где она оставалась вместе со своим сыном Ежи и его взрослыми детьми. Ей было уже 80 лет и она пережила мужа на много лет. Но именно тогда, наверное, она наиболее идеально выглядела в своём очаровательном образе. Похудела, стала почти воздушной, движения уже были слабыми и не такими уверенными. Но она вовсе не потеряла память, а наоборот обогатила её целым рядом новых впечатлений и воспоминаний.

Несмотря на свой возраст и различные разочарования, несмотря на опасную трещину уже борющейся судьбы, она держала погоду своей души и улыбку, как будто она уже была стариком. Она избавилась даже от старой излишней церемонии. Я прожила в Минске около года и вновь установила живые отношения со всей семьей Чапских, и приехала к матери семьи не из обычного уважения, а ради тепла. Мы вспоминали времена Дорпатсков и Станько, которые она, наверное, помнила лучше меня, вплоть до тех мелочей, которые, равнодушные к незнакомцам, для участников старых добрых дней жизни, кажутся электрическими штрихами теней прошлых настроений и впечатлений.

Pomimo przeżytego wieku i róż­nych rozczarowań, pomimo groźnego trzasku walącej się już fortuny, zachowała pogodę duszy i uśmiech, jakoby już wiekuisty. Pozbyła się nawet dawniejszej zbytniej ceremonjalności. Mieszkałem podów￾czas w Mińsku około roku i zawią­załem znowu żywe stosunki z całą rodziną Czapskich; zaś do Matki rodu przychodziłem nie z konwen￾cjonalnego respektu, lecz dla serdecznej przyjemności. Wspominaliśmy czasy dorpackie i stańkowskie, które ona lepiej chyba ode￾mnie pamiętała, aż do tych drobiazgów, które obojętne dla obcych, dla uczestników dawnych dobrych dni życia są niby elektrycznemi dotknię­ ciami minionych nastrojów i wra­żeń.

Это напоминало мои юмористические слова, неуклюжие, но утешительные рисунки, дружеские стихи. Я была удивлена и рада, что эти крохи далекой жизни имеют свою цену, и для нее, когда я уезжала из Минска в Киев, весной 1916 года я привезла розы — первую и последнюю в ее жизни — попрощаться с госпожой Эмериковой Чапской. Когда через несколько месяцев я узнал о ее смерти, в моем мире появилась определенная пустота в почтенных и любимых воспоминаниях.

Przypominała moje żartobli￾we wyrazy, jakieś nieudolne, lecz pocieszne rysunki, jakieś koleżeń­skie wiersze. Dziwiłem się i cie￾szyłem, że te okruchy zamierzchłe￾go życia mają cenę i dla Niej, Gdym wyjeżdżał z Mińska do Kijowa, na wiosnę 1916 r. na po­żegnanie z panią Emerykową Czapską, przyniosłem jej róże — pierwsze i ostatnie w życiu. Gdym się w kilka miesięcy potem dowiedział o jej śmierci, uczyniła się pewna pustka w moim świecie wspomnień czcigodnych i kochanych.